Nuclear weapon

Большую часть сознательной жизни не могу понять до конца мировое отношение к бомбардировкам Хиросимы и Нагасаки. Как в анекдоте про крысу и хомяка (у которого пиар лучше). По-моему, здесь какая-то деформация вроде той, что была вызвана работами Маргарет Митчелл и Дэвида Гриффита, идеализирующими рабовладельческий юг (у меня есть текст про то, как Гриффит фильмом «Рождение нации» возродил ку-клукс-клан, как-нибудь позже опубликую). Хиросима и Нагасаки – мировое событие, которые стало слишком быстро слишком известным, в результате мгновенно сформировался образ японцев как жертв, активно поддерживаемый талантливой французской интеллигенцией и талантливыми деятелями японского кино. Абсолютно в тени двух атомных бомб скрылись чудовищные по масштабу зверства японцев, творившиеся в Китае и на Филиппинах незадолго до и непосредственно в годы Второй мировой. Японские солдаты, среди которых были каннибалы, маньяки, соревновавшиеся в том, кто быстрее зарубит катаной 100 китайцев, садисты, применявшие химическое оружие и ставившие опыты на людях в стиле доктора Менгеле, уничтожили миллионы мирных жителей, потеряв сами в войне около 700 тысяч гражданских (из них 200 от атомных бомб и 100 тысяч во время бомабрдировки Токио за один день 10 марта 1945 года). Но у филиппинцев, потерявших в войне больше 5% населения, нет своих Нагисы Осимы и Акиры Куросавы, чтобы так увековечить в искусстве свои потери.
Я не оцениваю этичность или не этичность применения бомб американцами, я лишь оцениваю масштабы восприятия события, которые, по-моему, не очень адекватны в сравнении с реакциями на трагедии, творимые самими японцами, и выступаю за большую информированность о японских военных преступлениях.

M — Myth

Фриц Ланг красочно расписывал в своей автобиографии, как в 1933 году, сразу после запрещения «Завещания доктора Мабузе», Геббельс вызвал к себе режиссёра и предложил возглавить кинематограф Третьего рейха. Когда встреча закончилась, банки уже были закрыты, поэтому австрийский еврей быстро купил на карманные деньги билет до Парижа и покинул Германию.
На самом деле, во-первых, Ланг не встречался с Геббельсом — министр пропаганды вёл очень подробный журнал личных встреч, и Ланга там не отмечен. Во-вторых, в загранпаспорте Ланга, хранящемся в синематеке Берлина, стоит совсем другая дата въезда во Францию, а заодно и много других поездок из Германии в 1933 году. Ну, и в-третьих, прибывший в Париж без денег режиссёр «sans un pfennig» поселился сразу в «Георге V» — только что открытом фешенебельном отеле, тогда как его коллеги по несчастью, Билли Уайлдер, Роберт Сиодмак или Георг Пабст, довольствовались куда более скромными заведениями.

Делите надвое басни режиссёров о своей жизни.

La Bête humaine, the Cat People

Симона Симон (1911-2005) — одна из первых французских актрис, которая поехала работать в Голливуд. Было это ещё в 30-е годы. В 1938, когда Симона ненадолго вернётся во Францию, она снимется у Ренуара в главной женской роли фильма «Человек-зверь». Когда американский продюсер Джерри Уальд посмотрит эту картину, он будет уверен, что «Человек-зверь», это именно про героиню Симон, вопреки идеям Золя, по роману которого фильм снят. Уальд будет инициатором голливудского ремейка, который снимет Фриц Ланг в 1954 году под названием «Страсть человеческая». Актриса действительно обладала на экране какой-то звериной ненасытной сексуальностью. Она готова была поглотить своей вагиной любого Габена, который попался бы её на пути. И она действительно похожа на кошку в кадре, не случайно, второй её главный фильм в карьере — этапный фильм ужасов «Люди кошки» (1942), снятый ещё одним французом — Жаком Турнёром. Драматургия фильма строилась как раз на контрасте нарочитой внешней сексуальности героини и её паническим страхом лечь в постель с мужчиной, что и привело в итогу к страшным последствиям.
Я это всё к чему? Симона Симон рассматривалась на главную роль в шедевре Ренуара «Правила игры». Однако, как голливудская актриса и звезда очень успешного фильма «Человек-зверь», она запросит гонорар в треть бюджета фильма. Ренуар вынужден будет отказать и возьмёт холодную австрийку Нору Грегор. Её холодность и отстранённость поначалу странно воспринимается, а потом понимаешь, что в этом на самом деле и есть смысл интриги. Если бы маркизу Кристину играла Симона Симон любовная интрига фильма просто была бы уничтожена. Непонятно было бы, зачем маркизу любовница, если у него есть Симон; зачем Октаву любовница, если можно закрутить роман с на всё согласной маркизой; страннее бы смотрелись благородные игры Октава и Андре, которые делят маркизу в конце фильма. Нору Грегор можно любить — странной, не понятной с первого взгляда зрителю любовью, которая не имеет конкретных причин и идёт изнутри (сам Ренуар был влюблён в Нору). Нарочитая сексуальность Симоны Симон просто убила бы эту магию подлинного чувства, сведя все, прежде всего, к сексуальному желанию.

Catherine Hessling dans la vie et dans l’image

Иногда смотришь разом много картин Брюллова, у него почти все женские портреты на одно лицо — что итальянская крестьянка, что русская великая княжна, разница не принципиальная. На холсте каждый раз оказывается идеализированный образ женщины из сознания художника. У Ренуара смотришь на его полотна — примерно одни и те же в меру пышные формы женских тел. А как было на самом деле? Судите сами: фотография Катрин Гесслинг, жены Жана Ренуара, и две картины Пьера-Огюста, в которых она выступила моделью: «Купальщицы» и «Блондинка с розой».